Присоединяйся в группе в Whatsapp для своих. И устанавливай наши мобильные приложения.




Статистика

Дата публикации

Просмотры поста 41
Охват аудитории 22
Комментарии 0
Суммарное время 14 минут
Публикация размещена в «Бездне»

Моя страна - СССР



Кратко о себе



Я объездил весь Союз. Купался в семи его морях – Охотском, Японском, Каспийском, Азовском, Чёрном, Балтийском и Баренцевом. Байкал видел летом и зимой. Забывал о морозе, созерцая танцующее Полярное сияние, переливающееся всеми цветами Радуги. Собирал балтийский янтарь и сахалинскую морошку, а ещё грибы Надберёзовики. Я не ошибся и не шучу – на Крайнем Севере грибы стоят над змеящимися во мху Стелющимися берёзами. Стволики их, толщиной со спичку, извиваясь, вжимаются во мхи и прячутся между камней, а два листика этой берёзы поместятся на одном моём ногте. Но не только берега приморские мне знакомы. Побывал я и в пространстве между ними. Если путешествовать по Союзу вместе с Солнышком, то можно начать с острова Сахалин, где я поработал в командировках на Охинской ТЭЦ и Южносахалинской ГРЭС, т.е. и на севере, и на юге острова, а в свободное время бывал и посередине его. Далее, вместе с Солнцем, попадаем в Приморье, где я родился недалеко от Владивостока в 1940 году. Отец служил в Морской авиации, а мама учительствовала. Поэтому, окончив Московский Энергетический институт, я распределился в Дальневосточное отделение ОРГРЭС – буферную организацию между Наукой и Энергетикой. А поскольку Энергетика, как и воздух, вездесуща, то и работа для меня была всюду, и я мог выбирать, куда мне отправиться в следующую командировку.

Работал на электростанциях Приморского и Хабаровского краёв, Амурской и Читинской областей, обследовал состояние энергосистем Забайкалья и всей Якутии, с юга до Заполярья.

Догоняя Солнце, заглядываем в Иркутск и Новосибирск. В Северном Казахстане в составе студенческого строительного отряда электрифицировал Целину. Мы тянули по степям и посёлкам линии электропередачи, делали электропроводку в домах строящихся посёлков.

Далее на Запад – Свердловск (ныне Екатеринбург). Здесь пришлось бывать часто по совместным со Свердловским ОРГРЭС работам.

Но вот перевалили Камень (Уральский хребет) и оказались в европейской части Союза. Здесь прошла большая часть моей жизни, и поэтому здесь я более плотно наследил по городам и весям. Побывал во многих столицах республик СССР, городах Поволжья, Московской и Ленинградской областей, заполярных Айхале и Чернышевске, Мурманске и Североморске. Занесло меня однажды и в Восточную Германию – города Грайсвальд, Берлин, Дрезден с его галереей, Лейпциг с памятником Битве народов, Варнемюнде с пляжами FKK (Свободы культурного тела), где от горизонта до горизонта все отдыхали голяком, остров Рюген (Руян или сказочный Буян) с его памятниками славянской культуры.

Я не буду описывать города, где я бывал. Хочу описать случаи из моей жизни, связанные между собой только временем. Случалось же со мною всего много – весёлого и не очень, серьёзного и глупого, безобидного и на грани гибели. До сих пор удивляюсь – как только мальчишки доживают до уважительного возраста.

Детство



Приключения начались с эвакуации. Осенью 1941 года в дальневосточных гарнизонах остались только военнослужащие, а женщин и детей отправили подальше от очень возможной войны с Японией. На пароходе в каюте теснились четыре мамочки с грудничками. До городка Тара, что стоит на одноимённой реке, притоке реки Обь, добрался только я. Троих из нашей каюты похоронили. Я тоже перенёс дважды воспаление лёгких, детский туберкулёз (верхняя часть лёгких у меня отсутствует – сгнила), и, не излечиваемую тогда диспепсию. Мама бросалась за борт, но её успели ухватить. Вылечил старый, старый доктор, прописав — чайную ложку кагора, потом столько же молока. Через какое-то время ещё кагор и молоко. И только так организм смог принять и усвоить пищу. Я выжил! Выжил и зауважал кагор, особенно Чумай.

Летом 42 мама со мной перебралась в Казахстан. Здесь было и теплее и сытнее, но приключилась другая беда. Все дети по самые уши вгрызались в арбузы, а я наотрез отказывался их есть. Какая-то казашка посоветовала маме отвести меня к бабке. Та что-то пошептала мне, и вывела к маме с огромной скибкой арбуза в зубах.

После Сталинградской победы мы вернулись на Дальний Восток. По такому случаю, вся папина эскадрилья собралась в нашей комнате. Один из лётчиков дал мне шоколад. Кампания была занята застольем, а я сам собой. Кто-то оглянулся и обомлел. В углу комнаты чем-то занимался негретёнок. Это я, приняв шоколад за мыло, им намылился. Реакция всех – смех и слёзы.
Эти рассказы я помню со слов мамы, а свои первые воспоминания пошли уже с лета 45 года. Отцы улетели на прифронтовые полевые аэродромы. В гарнизоне остались женщины и дети, да ещё аэродромная команда и бойсклады. И вот всё это население было мобилизовано на эти склады для снаряжения авиационных пулемётных и пушечных лент. Звенья цепей поставлялись отдельно от снарядов. В ленту всё это собиралось на специальных столах-станках. Женщины набивали ленты снарядами, а дети их подносили. На складе матросы, авиация ведь морская, накладывали детям снаряды на ручки, как дрова и мы их несли мамам. А ещё нам позволялось поиграть с пулемётом Максим.

Гарнизон в Николаевке располагался в пойменной части рек Сучан (Партизанка) и Шенингоу, и состоял из нижнего и верхнего городков. Городки соединялись дорогой метров в триста, прорезанной в сопке через тайгу. Однажды мы — папа, мама и я, припозднившись в гостях, возвращались ночью по этой дороге, и из тайги нам под ноги выбежало три волчонка. Агрессии они не проявляли, крутились вокруг нас, но при этом, наверняка, где-то рядом скрытно кралась их мамаша. Папа посадил меня на плечи, мама вжалась в папу и мы благополучно дошли до своего дома.

В детском саду Даланьян (не помню имени) меня часто задирал. Однажды, швырнув в меня кубиком, он в кровь разбил мне нос. Меня уложили на детскую горку вниз головой. Когда кровь остановилась и подсохла, я скатился с горки и устремился к обидчику. Он, почувствовав мою ярость, рванул по этой же дороге в Верхний городок. Я помню, что бежал за ним, но не помню, догнал или нет. Помню только, что с тех пор он перестал даже мне на глаза попадаться.

Гарнизон готовился отмечать Победу над Японией. Отец тоже. Он после каждого ночного дежурства приносил домой сигнальные ракеты, а я, конечно, утаскивал их и разбирал. Для мальчишки там много было интересного и полезного. Например, порох и цилиндрик осветительного заряда. Если отколоть от него кусочек со спичечную головку, положить на камень и ударить другим, то он стреляет, как пистончик, которых мы тогда ещё не видели.

И вот тёплым сентябрьским днём я сижу на корточках у стены неработающего по случаю воскресенья детсада, и усердно разбираю очередную ракету. В нескольких десятках метров за заборчиком проходит всё та же дорога и по ней спускается папа с мамой. Я их не видел, но они окликнули меня и спросили, что я там делаю – играю, отмахнулся я. Ответ родителей удовлетворил.

Воскресным днём семья наша вышла отдыхать на речку Шенингоу. Летуны ныряли с берега в прозрачную воду запруды. Папа не успел ещё снять брюки, как и я нырнул туда же. Отец нырнул за мной прямо в брюках.

Школьное детство



Из этого периода мало что стоит вам рассказать. Помню, как однажды возвращался из школы, а она была в соседнем гарнизоне не далее полутора километров от дома. Грейдер пробегал по каменной насыпной плотине, образующей приличный пруд, место нашего летнего времяпрепровождения, и далее в городок и к школе. Этим грейдером мы ходили в мокрое время года, а в сухое шли тропой по другую сторону пруда. Чуть выше пруда располагался лагерь японских военнопленных. Мы как-то с ними общались через сетку забора. Не было в нас никакой к ним агрессии. Мы делились с ними своими перекусами, а они нам дарили какие-то свои поделки.

Однажды, возвращаясь из школы, я решил пройти и не по дроге, и не по тропе, а по лесу напрямик в папину автороту. Приморская тайга цвела ранней весной. (Цветы Приморья разводят в садах всего мира.) Папы в роте не оказалось, но меня задержал старшина и, отведя в свою каптёрку, велел раздеться. На мне и моей одежде он собрал более двадцати клещей. Если бы я отгулял час другой с такой бандой на себе, не избежать бы мне энцефалита.

Мама послала меня за хлебом. Оторвала талончик на получение одной буханки хлеба. Карточная система тогда ещё не была отменена. В пекарне всей очереди объявили, что белый хлеб выдаётся «через одного». Подходит моя очередь. Предыдущий получает буханку чёрного хлеба. Значит, мне достанется белый, подумал я, и протянул свой талончик. Но дали мне чёрный.


1949 год. Дальний Восток, Угловка.

Я в обиде и недоумении пришёл домой. Мама объяснила мне, что когда не хватает в пекарне белой муки, то белый хлеб выдают только лётному составу.

Но настоящий белый хлеб я тогда увидел только однажды. Отец был на охоте, где-то в Уссурийской тайге и привёз мясо изюбря (крупный олень). А ещё егерь дал ему в дорогу ломоть настоящего белого хлеба. Он был удивительно белым, с румяной хрустящей корочкой и невероятно вкусным. Такой хлеб я потом во второй раз увидел только в Пятигорске, году в 48, и назывался он «Колхозный». Огромный ароматный каравай съедался вмиг. Сейчас такого хлеба уже давно нет.

Мы часто, почти каждый год, переезжали из одного гарнизона в другой. Такова была Служба. И часто по приезду не куда было поселиться. Жильё, предназначенное нам, ещё было занято семьёй замещаемого отцом офицера. Устраивали нас где придётся. Однажды прожили неделю или больше в котельной. Другой раз — в гараже автобатальона. А ещё раз — в таёжном ущелье за гарнизоном. Там в два ряда стояли законсервированные спецавтомобили для обслуживания самолётов, а в глубине ущелья стояла избушка для охраны. В неё нас и поселили. Главным охранником там был служебный пёс. Для него во всю длину консервации был натянут трос посередине между двумя рядами машин. При псе всегда был часовой с карабином. Пёс был отчаянный служака. Пройти мимо него не было ни какой возможности. Я проходил за машинами по кромке сопки (цепь позволяла псу дотянуться только до заднего колеса каждой машины, и там он меня всегда успевал встретить), а маме приходилось выбираться на дорогу в гарнизон через сопку. Папа в форме и двухлетняя сестрёнка ходили совершенно свободно вдоль троса. Джульбарс им это позволял. Отцу, как старшему по званию, а Танюшке, по малолетству.

Дно ущелья заросло буйной травой. Мне она была по грудь, а сестрёнку скрывала с головой. Пёс аккуратно бегал по тропе вдоль троса, стараясь не повредить траву. От этой тропы к его будке шла короткая тропка. Рядом с будкой он устроил крохотную полянку, где любил принимать солнечные и воздушные ванны.

В полукилометре выше по ущелью стоял дом семьи лесника. У них была огромная плоская как доска полуодичавшая свинья. Джульбарс очень её не любил, т.к. она вела себя по-свински. Когда пёс отдыхал, а у него, как и у всех служащих, был выходной день, который он проводил на псарне, эта свинья ухитрялась поковыряться в его саду. И вот однажды, то ли свинья сбилась со счёту дней недели, то ли на псарне что-то спутали, но свинья смело вошла в лужок. Пёс застыл. Вжался в землю и выжидал. Когда свинья приблизилась к его лёжке, он одним прыжком вскочил ей на спину, вцепился зубами в загривок и вонзил когти лап ей в бока. Свинья бросилась бежать по тропе домой. Пёс на ней, как заправский всадник. Скачка эта закончилась концом троса. Цепь натянулась и стащила Джульбарса со свиньи. На память ей он оставил длинные глубокие царапины вдоль всей спины.

От полученного удовольствия пёс несколько дней улыбался во всю свою пасть и позволял всем нам ходить по территории спокойно.

В другой раз, осенним вечером, с сопки на его хозяйство свалился медведь. Завязалась жуткая драка. Бурые и серые клочья шерсти летели во все стороны. Часовой целился из карабина, но выстрелить не мог, т.к. буро-серый клубок слился воедино. В какой-то момент мишка высвободился, проскочил между машин и исчез в тайге.

Израненного пса пару дней лечили, но он всё время рвался к месту сражения. Когда он чуть оклемался, стало понятно, что если его туда не повести, он уйдёт в самоволку. Поводырь Джульбарса и его взводный, прихватив карабины, отправились от места схватки за псом в тайгу. Идти далеко не пришлось. Через пару километров спустились к речке и вскоре увидели нарушителя. Он тоже был сильно изранен и у реки зализывал раны. Пуля достала медведя раньше, чем Джульбарс.

И ещё про него же и маму. Воскресным днём мама сидит возле нашей избушки на склоне сопки и чистит картошку, а я с папой ниже у ручья разжигаем печку. Тут папа тихонько толкает меня и показывает вверх. А там Джульбарс, по случаю выходного дня, нагулялся по сопкам, пришёл к нам и уселся, раскрыв от жары пасть, у мамы за спиной голова к голове. Она, не сразу, но услышала дыхание, обернулась на него и встретилась нос к носу с этой чудовищной пастью. Визг, писк, картошка, кастрюля во все стороны, мама пролетела мимо нас и перепрыгнула через ручей, а пёс взлетел на верх сопки и смотрел на нас, поджавши с перепугу хвост. Нам с папой было смешно, пёс был в недоумении, а мама спустила на нас полкана.



Всплывает приятное воспоминание о моём первом общении с женщиной. Было это во втором или третьем классе. Моя одноклассница позвала меня к себе домой и я, даже не занеся книжки и тетрадки к себе в дом, до которого было пятьдесят метров, отправился к ней в село Николаевка. (Не удивляйтесь – это уже было в другом гарнизоне, а десятый класс я заканчивал в одиннадцатой по счёту школе), Помню большой рубленый дом, просторную комнату, стол из тесаных досок и огромный арбуз на нём.

В классе пятом в городе Лиепая в Латвии, была у меня подруга Ева. Она латышка по маме, русская по папе-подводнику. Он где-то, вместе с экипажем и лодкой, лежит на дне Балтийского моря. Слава им и вечная память.

О следующих контактах надо писать романы, а их написано так много, что мне в этой области делать нечего. Одно скажу – никогда я не обижал девчонок, и они мне платили тем же. Но об одном случае расскажу. На вечере по случаю окончания восьмого класса, прощаясь с хорошей подругой Верой Кистяевой, я сказал ей, что мы ещё встретимся. Её отца переводили на Тихоокеанский флот во Владивосток, а моего на Северный флот в Североморск. И, тем не менее, мы всё-таки встретились во Владивостоке, куда я распределился по окончании МЭИ. Я шёл, с уже женой, по Приморскому бульвару, и она с мужем тоже. Я окликнул её – Вера! Реакции не последовало. Я окликнул — Кистяева! Они остановились… Обещания свои надо выполнять.
Но я слишком далеко вылетел из детства. Попробую вернуться. Итак, 1950 год. Отца с Тихоокеанского переводят на Балтийский флот. Поезд Владивосток – Москва. В пути 8 суток. Весь семейный скарб — в двух чемоданах. По пути на вокзалах покалеченные фронтовики. Некоторые на сооружённых из досок и шарикоподшипников «колясках». В руках деревянные чурки, размером с кирпич, которыми они отталкиваются от дороги. Больно это видеть. Тяжело, очень тяжело далась Победа.
Маленькая деталь – едем мы в сентябре. И чтобы школьники не отстали, в состав поезда включён Вагон-школа. Мыслимо-ли это сейчас?

Несколько дней гостим в Москве у папиного двоюродного брата. Впервые попадаю в зоопарк и планетарий. Разбиваю в кровь пятку гвоздём, торчащим из нового сапожка.

И снова дорога. Поезд Москва – Рига. Не отхожу от окна вагона. Вдоль всего пути разбитая военная техника. Танки, броневики, автомобили, останки самолётов. Это с полей сражений покалеченная войной техника стягивалась к железной дороге. В Риге нас встречает полуторка. В латвийской столице купили венские стулья и радиоприёмник VEF. Он потом нас сопровождал до самой телевизионной эры, и стулья тоже. Этой же полуторкой доехали до авиагородка под городом Libau (Липовый), ныне Лиепая.

Пляж в Лиепае лучший из тех, которые я видел на Балтике в Эстонии Латвии, Литве, Калининградской области и Германии. Широкая, более 70 метров, промываемая штормами полоса белого песка от уреза воды до дюн. Дальше полоса, метров 50, невысоких дюн. Гребни дюн поросли ивняком и образовали массу отдельных ячеек, защищённых от прохладного ветра и посторонних глаз.

Воскресный летний день. На пляже масса народа. Крепкие молодые мужчины играют в волейбол. Меня поразило то, что почти все они были в страшных шрамах по всему телу. Смотрел на мужчин с уважением, восхищением и даже завистью. А сейчас и сам, без войны, весь, как порубанный шашкой.

В Прибалтике мальчишкам тех лет было чем заняться. Всякого оружия и боеприпасов в лесах было больше, чем деревьев.
В лесу, километрах в двадцати от Лиепаи у деревни Гробино (здесь было древнее немецкое кладбище со склепами) располагался Пионерский лагерь Балтфлота. Там я отдыхал дважды. Забор для нас был прозрачным, а в лесу было много черники и гадюк. По воскресеньям к нам наведывались родители, вместе или порознь. Это всегда было праздником. Без всевозможных сладостей они не приезжали. К концу дня наши карманы пополнялись новыми конфетными обёртками для игры в фантики.

Мимо немецкого кладбища мы ходили купаться в пруду на окраине Гробино. Посередине пруда был островок, а на нём стоял старинный замок. Как-то, уже в ночь, втроём решили пойти на кладбище, а там кто-то предложил спуститься в склеп. Одна верхняя плита была отодвинута, и провал зиял абсолютной чернотой. Мне показалось, что все смотрят на меня, и, преодолев страх, я прыгнул в темноту. Склеп оказался не глубоким, не более полутора метров и совершенно пустым. Память о преодолённом страхе осталась навсегда, но я понял, что страх можно победить.

Однажды с папой из лагеря пошли гулять в лес. Лес там, в низинах еловый, на пригорках сосновый. Тропка мимо могучих елей спустилась к ручью, в котором воробью по колено, но разлился широко и не перепрыгнуть. Чтобы можно было перейти, яко посуху, в ручей, как брёвна, были уложены зенитные или танковые заряды. Мы прошли по ним. Тут папа остановился, устроил меня за огромным пнём, а сам вернулся к переправе. Он брал сам снаряд обоими руками и ударял об край другого пня местом соединения снаряда с гильзой. Гильза отваливалась, и её папа укладывал в ручей, а снаряд подальше от тропы. Так тропа стала безопаснее. Другой раз мы всем вторым отрядом пошли в тот же лес собирать чернику и землянику. Углубившись в лес, не более чем на километр, вышли на обширную вырубку, где было много земляники. Но не только земляника была там. Мы увидели две аккуратно сложенные поленницы метров в семь длины и полтора высоты, но не дров, а фаустпатронов — родоначальников нынешних противотанковых гранатомётов. По-видимому, там находился немецкий бойсклад. Что бы мы там ещё нашли, я не знаю, т.к. командир отряда увёл нас с земляники на чернику.

Мой дружок Слава Хоцин предложил мне – тут недалеко есть яма с порохом, давай туда сходим. Меня на такие подвиги уговаривать не надо, и мы в тихий час улизнули из лагеря. Не более чем в двухстах метрах от него наткнулись на очень густые заросли терновника. Продраться через него не было никакой возможности. Мы обошли кругом. Заросль была компактной, метров десять в диаметре и нигде, даже руку нельзя было туда просунуть. Но пронырливости мальчишек предела нет. Второй раз мы не обходили кусты, а обползали и нашли то, что искали – лисий ход. Он оказался для нас, четвероклассников, вполне комфортным. Проползя по этому лазу два-три метра, мы оказались в капонире. Наверное, там стоял танк для обстрела дороги, проходящей в паре сотен метров. Капонир был доверху засыпан крупным артиллерийским порохом. Мы сняли майки, сделали из них мешочки и стали вывозить порох из капонира. Мы увлеклись и натаскали его с пару стандартных мешков. Высыпали подальше от ямы. Пораскопав порох наткнулись на гранаты и другие боеприпасы. Решили далее не рисковать. Вытянули за собой пороховую дорожку на десяток метров. Подожгли и бросились в лагерь. Сзади стоял гул взлетающего бомбардировщика, который придавал нам скорости. Начали рваться гранаты. До лагеря оставалось менее ста метров, когда мы влетели в развёрнутую цепь первого отряда, отправленного на поиски нас.

Начальник лагеря капитан второго ранга интендантской службы с пристрастием нас допросил и посадил, за неимением карцера, в изолятор. Мы остались там на ночь, без сладкого и без общения, дожидаться своей участи. О репрессиях, которые нам предстояли, мы не догадывались, но ничего хорошего ожидать не приходилось. Утром, как обычно, на подъём флага весь лагерь был построен в каре. Нас поставили отдельно напротив трибуны. Лагерь был наслышан о произошедшем вчера, да и не только лагерь – канонаду было слышно за километры. Все напряжённо ждали решения начальства. Начальник лагеря поднимается на трибуну, короткая барабанная дробь, и он объявляет: «Вчера пионеры третьего отряда Стасенко Владимир и Хоцин Вячеслав – делает паузу – нашли и обезвредили яму с боеприпасами. Выразим им благодарность.»

Отца свободным от службы я видел редко. В те времена в неделе был только один выходной день, а у служивых и тот не всегда. Но, тем не менее, его влияние на моё воспитание было определяющим. Он умел всё! Из ивового прута сделать удилище, и из конского волоса леску. Крючок из иголки, а поплавок из гусиного пера. Удочка готова и мы, наловив ночью большущих червей-выползков, идём рыбачить на море или речку.

Однажды в воскресенье, придя с ночного дежурства, он сказал мне – пошли щурить. Я не понял что это такое, но быстро собрался. Был прекрасный солнечный зимний день. Мы вышли из гарнизона и прошли ещё с километр до замёрзшей речки. Здесь папа выломал из сухого ствола дубину и мы по льду речки пошли к озеру. Озеро очень большое, несколько квадратных километров. Оно соединялось с морем каналом, проходящим через город Лиепая. С нашей стороны оно очень мелкое. Лёд был довольно тонкий и совершенно прозрачный. Струи речной воды шевелили водные травы прямо под ногами. Папа внимательно смотрел себе под ноги, а я едва поспевал за ним. Вдруг он остановился и со всего размаху ударил дубиной по льду. Отбежал чуть в сторону и опять ударил по льду. Я, всё ещё ничего не понимая, подбежал к нему. Он уже пробивал во льду лунку. Запустил туда руку и вытащил большую щуку. Зимний день очень короток, поэтому мы, довольные добычей отправились домой.

А ещё мы с ним ездили лучить лосося. Папа из авиационной фары сделал очень мощный фонарь, питавшийся от автомобильного аккумулятора. Фонарь прикрепил к дрючку от лопаты, аккумулятор уложил в солдатский вещмешок, соединив их гибким проводом. Ближе к вечеру мы выехали на вездеходе ГАЗ-63. Сколько и куда ехали не помню. Остановились возле речки больше похожей на ручей. Местами её можно было перепрыгнуть. Уже стемнело. Пока папа готовил свои снасти, фонарь и острогу, стало совсем темно. Папа взял острогу, фонарь вручил водителю, матросу из его батальона и мы пошли вдоль речки, просвечивая её лучом. В очередном разводье увидели крупную рыбину. Это была наша первая добыча. Были ли ещё, я не помню.

Материально все ещё жили скудно. Карточную систему на продукты отменили в 1948. Для сравнения, в почти не воевавшей Англии карточки отменили в начале 50-х. Помню очереди за мукой, сахаром, мясом. Вещи перешивались и перелицовывались. Одеть что-то новое было для меня чем-то не приличным, и нам, мальчишкам, было всё равно, во что мы были одеты.
Перед школой, 4-й класс, мне купили новенький костюм и заставили надеть. И в нём я с мальчишками умчался на море. Там в дюнах занялись обычными делами. Солнце пригревало и я, сняв пиджачок, оставил его на вершине дюны. Соорудили вулкан. Для чего разгребли песок до сырого, высыпали в эту яму литра три пороха, воткнули в него пороховую длинную макаронину и засыпали песком. Макаронина, как бикфордов шнур, поджигала порох в яме. Пороховые газы образовывали кратер в горке песка. Песок в кратере кипел, и в нём танцевали язычки пламени. Вулкан был как настоящий. Когда кончились боеприпасы, пошёл за своей одёжкой, а она оказалась прожжённой насквозь через грудь и спину дырой с кулак. Рядом лежал кусок металла от чего-то того, что мы взрывали. Реакции родителей не помню.

Каждый год с нетерпением ждали день 1 апреля. В этот день в центральных газетах на всю страницу печатались списки товаров, на которые снижались цены. Называлось это «Сталинскими снижениями цен». Таким образом, повышалась зарплата всему народу, а не некоторым его категориям.

И ещё о Сталине и том времени. По стране дважды прокатился огненный разрушительный вал. Сначала с запада на восток, а потом с востока на запад, унеся 26 миллионов самых работоспособных и обученных людей. И, тем не менее, через пять лет после Победы ВВП (внутренний валовой продукт) страны достиг довоенного уровня. А в нынешнем дермократическом государстве либерастические власти «правят» страной более четверти века и она всё это время разграбляется и нищает. В Пятигорске было 44 промышленных предприятия и два рынка. Рабочих рук не хватало. Для молодёжи не было проблем с трудоустройством. Сейчас 44 рынка и ни одного промышленного предприятия. Работы нет. А если и предлагают, то под зарплату, ниже уровня «потребительской корзины».

Особенно больно за молодёжь.

В чубайсо-кудринском и прочая государстве проводится планомерный геноцид многонационального Русского народа. Чубайс открыто заявлял вслед за Тэтчер, что России достаточно 50-ти млн. населения, а остальные просто не впишутся в Рынок. И этот враг народа всё ещё жив и у власти!

Ну вот, опять я куда-то улетел. Возвращаюсь к своим приключениям.

Из Либавы отца перевели в Калининградскую область. Кёнигсберг для Гитлера был железобетонным бункером, врытым в территорию СССР. Десятки аэродромов, отец служил на трёх из них, танкодромы, полигоны и бункеры, подземные заводы и склады. Склады всего, что нужно для войны. В городке Борисово рядом с Калининградом стоял полк истребителей МИГ-15, танковый не знаю что, полк, дивизия или что другое и тут же Сапёрное училище. Аэродром был ближайшим к Кёнигсбергу. Рядом проходила прямая шоссейная четырёхполосная стрела Берлин — Кенигсберг и красавец мост через реку Прегель. Мост был взорван. В сотне метров выше по течению стояла выбросившаяся на берег самоходная баржа Грюневальде.

В километре от моста, посередине между ним и аэродромом, находился бункер Гитлера, тоже взорванный. Нас поражала многометровая толщина его железобетонных стен и потолков. Между бункером и взлётной полосой расположилось огромное стрельбище, где могли пристреливаться даже танки.

С другой стороны аэродрома, в паре километров от него, находилась дача Геринга. Представьте себе стометровую плотину в лесистой местности на приличной речке, образовавшей красивый пруд. На плотине стоит замок. За плотиной взлётная полоса для личных самолётов Геринга.

Правители всегда любили и любят жить красиво за счёт своих и покорённых народов.

За стрельбищем, ближе к реке, находились склады с боеприпасами. Они были взорваны или разбомблены фугасными авиабомбами. Но в грунте, а это белый балтийский песок, сохранились в ящиках патроны винтовочные и автоматные, изящные кейсы с противотанковыми снарядами по 10 штук в кейсе, мины для миномётов в картонных тубусах, и много ещё чего, очень для нас интересного. Патроны были для нас как песок. Мины всех калибров и бомбы валялись всюду. Противотанковые снаряды попадались редко и потому были особенно интересны. Интересны ещё и тем, что они легко разбирались, снаряжались для подрыва и при этом не представляли для нас никакой опасности. Снаряд был кумулятивным, то есть вся сила взрыва его особым формированием заряда направляется струёй вперёд. Она пробивает броню и в эту дырку влетает сам снаряд, оставаясь целой болванкой. Поэтому мы ставили снаряжённый для взрыва снаряд на песок, садились вокруг него на расстоянии нескольких метров и подрывали. Из сидячего положения мы оказывались в лежачем. Снаряд на половину уходил в песок, а наши фуражки разлетались по кустам. С миномётными минами было сложней и если смотреть со стороны опасней до смертельного. Форма мины каплеобразная и вытянута к хвосту, куда вставлена перфорированная труба. В дне этой трубы капсюль, а в трубе в бумажном цилиндре порох. С другой стороны к мине тонкой жестяной шайбой прикреплён боёк. Когда мину опускают в ствол миномёта, она натыкается капсюлем трубы на боёк. Порох вспыхивает и выплёвывает мину. Она круто взлетает и круто падает. При ударе о землю боёк срывается и улетает внутрь мины, где и находится взрывчатка. Мы, уже взрослые шестиклассники и опытные взрывники, брали мину за трубу стабилизатора и, с размаху, как палкой, касательно ударяли о камень. Боёк отлетал в сторону, но не внутрь. Вязальным крючком вынимался детонатор. Мину ставили в одну из двух смыкающихся глубоких воронок, насыпали в неё порох и вставляли пороховую макаронину. Прежде чем поджечь её все прятались в соседней воронке, и только поджигатель оставался внизу. Он запаливал макаронину и, что есть мочи, карабкался к нам. На перемычке воронок мы хватали его за руки и перекидывали в свою воронку. Через несколько секунд раздавался взрыв, и работа по разминированию возобновлялась.

На другом аэродроме в Донском мы нашли немецкий бойсклад между взлётно-посадочной и приводной полосами. МИГи взлетали и садились с одной стороны, их буксировали с другой, а мы посередине, откапывали ящики с немецкими снарядами для авиационных пушек. Нас интересовали только бронибойно-зажигательные. В стальном цилиндре этих снарядов был вставлен алюминиевый цилиндрик с белым фосфором. Он-то нас и интересовал. Кончилось тем, что мы сами себя выдали. Однажды, набив карманы капсулами с белым фосфором, подожгли скопившиеся кучи пороха вместе с ненужными нам снарядами и рванули домой. Мы летели быстрее пули из ружья, а сзади грохотала канонада.

Начальство приняло меры, и экскаватор завершил нашу работу. Мы нашли на том же аэродроме ещё один такой же склад, но начальство уже было на стороже.

Будучи уже семиклассниками, сбежав с какого-то урока, в приморском парке города Янтарный под огромным буком устроили заряд из стограммовой шашки тротила. С другой стороны за деревом в пяти метрах от него проходила тропа. Мы подожгли и спрятались. Взрыв всё не происходил, а на тропе появились две наших прогуливавшихся учительницы. Вот тут мы и переволновались. Хотя они и шли в безопасной зоне, но грохот взрыва напугает кого угодно. В школе был переполох. Подозрения пали на нас – донских (гарнизон Донское), но последствий не было. Хотя, как я только сейчас понял, не совсем так. Одна из этих учительниц преподавала немецкий. Я не блистал в языках, ни в латышском, ни даже в русском, а уж против немецкого языка, символа только что отгремевшей ужасной войны, у меня внутри всё восставало. Так вот, эта учительница за восьмой класс выставила мне двойку и оставила на второй год. Двойки за год по-иностранному, наверное, и сейчас не ставятся. Это была месть. Второгодничал я в другом городе и в другой школе. Новая учительница немецкого языка Валентина Васильевна прошла всю войну переводчицей и почему-то меня даже полюбила, а я за это стал усердствовать в изучении её предмета и даже запомнил её имя, отчество, и её красивое лицо. А попав в 80-м году в ГДР, смог как-то общаться с немцами.
Берег Балтийского моря, омывавшего западную границу СССР, очень разнообразен. От каменистого в Таллинне и широкого песчаного пляжа с дивными дюнами, поросшими ивой и делящими пляж на уютные ячейки в Лиепае до крутых и высоких стен из слабо сцементированного песчаника, подмываемых штормами в курортном Светлогорске и Донском в Калининградской области, и на острове Рюген. Вот в такой стене мы, три дружка 6-7 класса, принялись копать пещеру. Работа шла довольно бойко, и через какое-то время пещера с тремя комнатками и двумя входами была готова. Работа эта надоела, интерес угас, и мы решили пещеру уничтожить. Заложили заряд тротила и взорвали. На следующий день пришли посмотреть на результат. Пещера осталась такой же, как и была, только с потолка свисали пласты песка готовые рухнуть. Я предупредил друзей, чтобы не трогали ни чего и уходили. Сам тоже развернулся, что бы выйти, но тут же был сбит с ног обвалом. Я оказался полностью заваленным и не мог пошевелиться. Лицом упёрся в колени, У меня оказалось несколько литров воздуха в пространстве между ногами и лицом. Я кричал, звал ребят, но даже сам себя почти не слышал. Стал задыхаться. Сколько прошло времени не знаю, но вот почувствовал, что надо мной кто-то ходит. Опять закричал из последних сил. С меня сошли и я понял, что уже разгребают. Вот коснулись спины. Кричу, что бы голову откопали скорее. Услышали меня или догадались по фрагменту откопанной спины, где голова, не знаю, но вскоре по затылку заскребли пальцы и тут же рука прошла мимо уха в мой воздушный карман. Поступил свежий воздух, но я ещё долго не мог восстановить дыхание, и дышал как пёс на жуткой жаре. Тем временем ребята откопали всю голову, спину, ноги. В песке остались только раскинутые руки. Тем не менее, я был как прикованный. Откопали правую руку. На левой руке лежал мягкий песок слоем не более 0,3 – 0,4 метра. Я с помощью ребят попытался выдернуть руку из песка, но, увы. Пришлось откапывать и левую руку.


Мне 14 лет.

Там же, в Донском, прогуливались с шестилетней сестрёнкой Таней по берегу, собирая янтарь. Когда проходили место, где между прибоем и береговой стеной было не более пяти метров, боковым зрением замечаю, что горизонт приподнялся и опустился. Я насторожился и уставился в горизонт. Он опять приподнялся на какой-то момент. Я подхватил Таню, и мы быстро вскарабкались на подвернувшийся осыпной конус у стены. И во время. Одна за другой подошли две волны, полностью перекрывшие узкую береговую линию, но не доставшую нас. Когда волны отошли, мы быстрее ветра улетели домой.

А ещё почти в том же месте шёл с отцом. Он при пистолете шёл на дежурство, а я просто так. Вдруг он быстро побежал вперёд. Я за ним. Впереди, в зоне прибоя, лежала какая-то доска. Папа подбежал и уже из волны выхватил её. Оказалось, что это была крупная рыба. Не удалось ей уйти в море со следующей волной, зато повезло нам. Продев через жабры палочку, чтобы удобнее было её нести, папа сказал: «неси домой, а если спросят – где взял рыба? – отвечай – сам припрыгал».

Заполярье



Очередное назначение отца и с Балтийского моря мы отправляемся к Баренцеву, в столицу Северного флота город Североморск. Гарнизон Североморск-2 располагался в десятке километров от этой столицы. Всё это севернее Мурманска. Приехали зимой полярной вьюжной снежной ночью в непонятный час. Ночь непроглядная, а народ и не собирается спать. На завтра той же ночью едем гарнизонным школьным автобусом в Североморск, устраиваться в школу, в девятый класс.

Отучившись, той же ночью возвращаемся домой. Проходят сутки за сутками, а Солнышка всё нет. Появилось оно, выглянув краешком из-за сопки на минутку, только 27 января. Люди ликовали и салютовали шампанским. Солнцу эта встреча понравилась, и с этого дня его пребывание над горизонтом стало нарастать до того, что оно вообще перестало прятаться от нас и светило круглосуточно. Но и полярной ночью оно о нас пом
Источник

  рго




Владимир Стасенко

Председатель Пятигорского отделения Русского Географического Общества
Действительный член Русского географического общества

Контактный телефон: +7 (928) 374-02-58



0     Спасибо     Фи


   41    0    22    Владимир Стасенко Владимир Стасенко    Статистика


Вакансии в Пятигорске сегодня

Продавец в городе Пятигорск с заработной платой 1500 рублей

Смотреть все       Разместить вакансию

Ваша карма слишком мала, чтобы писать комментарии.

 
Написать в блоги


Сейчас в СМИ КМВ




Новое в Блогах